Современное варварство

Часто со стороны современных радикальных левых, называющих себя революционерами, звучат мнения о недостаточной силе левой идеологии, о ее недостаточном эмоциональном воздействии. Некоторые призывают брать пример с исламских фундаменталистов и таким же образом идеологически прокачивать людей. Еще чаще раздаются призывы к самопожертвованию. Под статьей одного из левых публицистов так и было написано: «пишет для тех, кто готов отдать жизнь за свои убеждения». Все это неизменно сочетается с призывами к разрушению всего и вся. Недавно нам пришлось столкнуться с успешной (к сожалению) попыткой насаждения массовой идеологии и массового психоза. Ибо ничем иным события в одесском Доме Профсоюзов объяснить нельзя. Неужели наши левые теоретики хотят того же, только под своими флагами? Тем не менее, эти события обнажили важную проблему: они показали, на что способны, будучи выпущены наружу, темные иррациональные силы народных масс.

Да, обыватель страшен, на это указывал еще Достоевский. Но чем? Мы привыкли замечать лишь одну сторону его жизни, и считаем, что этим его жизнь и ограничена. Прежде всего, это человек, изо дня в день живущий по раз и навсегда заведенному распорядку, ежедневно совершающий одну и ту же механическую работу, результаты которой никак не связаны с ним лично. Он живет в стерильном мире, где все находится на своих местах, все отлажено и работает правильно. И у него возникает психологическая иллюзия, что он является тем самым винтиком в общественном механизме, который если и не необходим, но без которого невозможна жизнь гигантского муравейника. Вместе с тем такой человек – несчастен.

Шопегауэр пишет:

«Всякое счастье имеет лишь отрицательный, а не положительный характер, что поэтому оно не может быть прочным удовлетворением и удовольствием, а всегда освобождает только от какого-нибудь страдания и лишения, за которым неизбежно следует или новое страдание, или languor, беспредметная тоска и скука»[6, с. 134-135].

То есть, человек способен получать эмоции лишь от страдания. К тому же, счастье по Шопенгауэру – это удовлетворение желаний, да и только. Да и переживание самих этих желаний – уже само по себе — страдание.
Другими словами – счастье носит исключительно пассивный характер, а страдание – деятельный и жизненный.

Да, Шопенгауэр верно описывает состояние, в котором находится современный ему (да и нам) человек, но это отнюдь не то состояние, в котором должен находиться здоровый, живущий полноценной жизнью человек.

Ощущение собственной значимости у современного обывателя — только иллюзия одновременно с ней возникает дискомфорт – дискомфорт получения эмоций и реальных ощущений. Человек оторван и от процесса труда, и от его результатов, без чего получение положительных эмоций невозможно, ибо они могут быть получены только в результате творческого, созидательного труда. На самом деле деятельный характер имеет именно счастье, а несчастье, наоборот, является пассивной эмоцией. На это указывает и Эрих Фромм:

«Существует творческое наслаждение, которое, например, было у ремесленников в Средние века или ещё осталось в таких странах как Мексика — это удовольствие создания чего-то»[3]

Между тем, без эмоций человек жить не может. По словам Б. Додонова «эмоциональное насыщение организма является его важной врожденной и прижизненно развивающейся потребностью» [2, с. 68].. Но чем и как насыщает себя эмоциями современный обыватель? Прежде всего, это различные развлечения: музыка, фильмы, книги и т. д. И задача таких «произведений искусства» сводится скорее к тому, чтобы изматывать нервы потребителю такого продукта, нежели отображать объективную действительность, связь с которой они уже давно потеряли.

В этом контексте интересное значение имеет спор о мимесисе и катарсисе, который произошел между Георгом Лукачем и Бертольдом Брехтом. Лукач, развивая ленинскую теорию отражения, говорит о мимесисе (подражании), как главном свойстве современной литературы. Брехт же, в полном соответствии с окружающей его реальностью, говорит о катарсисе, к тому же, никак не связанном с реальностью. Здесь и появляются размышления о таких «экстремальных» формах жизни как алкоголь, наркотики и т. д. В «Примечаниях к опере «Расцвет и падение города Махагони» Брехт и Петер Зуркамп, говоря об оперном искусстве, дают определение катарсиса современной эпохи:

«Современное общество, так сказать, «немыслимо» без старой оперы. Порождаемые ею иллюзии выполняют общественно важные функции. Опьянение необходимо: его нечем заменить»[1, с. 352]

С другой стороны, по словам того же Додонова:

«Особенно важно отметить связь потребности в переживаниях с описанной польским психологом Казимежем Обуховским потребностью в искании смысла жизни»[2]

А здесь у обывателя образуется пропасть, и заполнить эту пропасть нечем. Десятилетия насаждения плюрализма в философии и других гуманитарных науках, отказ от реализма в художественной культуре, повсеместное и чуть ли не тотальное господство культуры массовой сделали удовлетворение этой потребности крайне затруднительным. Как писал Михаил Лифшиц:

«Когда у людей жизнь не наполнена никаким серьёзным содержанием, они компенсируют этот недостаток бешеной страстью к потреблению, “сексуальной революцией” и ещё хорошо, что не хулиганством и терроризмом»[5 , с. 365 ]

К сожалению, в последнее время речь все чаще идет именно о хулиганстве и терроризме.

Если вести речь именно о революциях — то такого рода «революции» (культурные, сексуальные, религиозные и прочие), занятые, с одной стороны, поиском жизненных смыслов, с другой стороны — ищущие выхода эмоциям, по сути, являются лишь обратной стороной серой и скучной обывательской жизни, попытками преодолеть обывательщину ее же средствами. Либо же разрушить эту тихую и мирную жизнь, не предоставляя ничего взамен, и, заставляя, тем самым, вернуться к старым, набившим оскомину, формам общежития. Да и сами идеологии этих революций имеют форму «взрывающих систему» эмоциональных призывов, т.е. тоже, по сути, являются эмоциями. А эмоции, как известно, имеют свойство приедаться. Во многом, поэтому большинство лидеров «революции» 1968-го года успешно встроились в буржуазную парламентскую систему.

Поэтому же сексуальная распущенность шестидесятых сменилась эпохой разводов, а затем – пуританской эпохой Рейгана. Один из популярных среди молодежи рок-музыкантов, Курт Кобейн, сын тех самых «революционеров-шестидесятников», переживший развод родителей, так писал об этом в своих дневниках:

«Мне нравится обвинять поколение своих родителей за то, что они подошли так близко к социальным переменам, a потом махнули на все рукой после нескольких удачных попыток средств массовой информации и правительства остановить движение с помощью мэнсонов и прочих представителей хиппи в качестве пропагандистских примеров того, какими все они были непатриотами, коммунистами, сатанистами и нечеловеческими болезнями. И бэби-бумеры стали из-за них самым лицемерным поколением яппи и приспособленцев».[4, с. 124].

Смысложизненная сторона таких революций гораздо более опасна, и как раз она и таит в себе всевозможного рода «бесов», не имеющих с подлинной революционностью ничего общего. За последние три десятилетия мы от таких отвыкли, но какой ценой? Фактически – ценой ограбления стран третьего мира, путем переноса туда промышленных производств и эксплуатации дешевой рабочей силы. В культурном плане – за счет разрушения гуманитарных наук, литературы и искусства и отказа от самого понятия «истина». В конце концов – за счет разрушения образования с помощью болонской системы. И все это – чтобы человек и не помышлял ни о какой истине, тем более – об идеях. Тем не менее, с человеком «нечаевского типа» в будущем нам еще предстоит столкнуться (и мы уже с ним сталкиваемся), ибо культурный упадок и финансовое благополучие интеллектуальной элиты не могут длиться вечно. Да и вообще, сложно представить, что будет творить человек, вырвавшись на свободу после более чем 30-летнего эмоционального и культурного голода.

На сцене появляются люди-идеи, почти такие, как они предстают у Достоевского. Происходит теоретизация жизненных страстей, эмоций. Такой человек не только посвящает себя определенной идее, но и делает свою жизнь ее примером и воплощением. Причем идеи эти не имеют никакой почвы в реальной жизни, это лишь строго усвоенные догматы. Это само собой порождает отвращение не только к реальности, но и к реальным людям, ее наполняющим. Достоевский мастерски показывает, как эти догматы при первом же серьезном испытании рассыпаются как карточный домик. Он «дает версии, связанные с развитием определенных возможностей, и мы отчасти их все принимаем, но, разумеется, они обламываются в ходе действия»[5 , с. 211 ]. Тем не менее, такие люди представляют собой страшную силу.

Конформизм послушного обывателя – это лишь одна из его личин. В одесском Доме профсоюзов мы видели другую. Эти люди не имели никаких рациональных причин для своего поведения, для того, чтобы сделать то, что они сделали. Это была чистой воды идеология и мифология. В эпоху культурного упадка на первый план выходят самые примитивные лозунги и идеологические построения. По преимуществу русским людям объяснили, что они вовсе не русские, а подверглись культурному влиянию «москалей» и должны вернуться к культурным заветам предков и бить тех же москалей. Фактически это был апофеоз абсурда: людям предложили бить самих себя, причем на украинцев и «москалей» людей предлагалось делить исходя из того, приняли ли они националистическую идеологию или нет. Как массовое молодежное движение все это началось с движения (субкультуры) футбольных фанатов (уже само название «Правый сектор» намекает на сектор стадиона). Это как раз тот случай, когда, согласно Лифшицу, заполняют пустоту в голове хулиганством. А потребность иметь в жизни хоть какой-то смысл – националистической идеологией. Насилие в данном случае играло роль катарсиса, точно по Брехту — бешено опьяняя и варварски высвобождая энергию некогда послушного скучающего обывателя. Обыкновенное цивилизованное варварство – вот, что происходило 2 мая в Доме Профсоюзов.

Что могут противопоставить этому левые? Прежде всего – перестать быть бунтарями и стать революционерами, дабы затмить псевдореволюционную привлекательность фашистов и националистов, и раскрыть её реакционную сущность. Затем – перейти от разрушения если не к созиданию, то хотя бы к сохранению самых элементарных человеческих чувств и отношений. То есть – перейти к отрицанию отрицания.


1. Брехт Б. [Brecht B.] Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В пяти томах. Т. 5/1 М., Искусство, 1965
2. Додонов Б. И. «Эмоция как ценность» М., Издательство политической литературы, 1978
3. Интервью Эриха Фромма телеканалу ABC (эфир от 25 мая 1958 г.) http://ixrevo.me/erich-fromm-interview/
4. Kurt Cobain. Journals. New-York, Riverhead Hardcover, 2002
5. Лифшиц М. А. Проблема Достоевского (Разговор с чертом) М, Академический проект, 2013
6. Шопенгауэр А. [Schopenhauer A.] «Мир как воля и представление» М., Харвест, 2005

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

три × четыре =