Есть ли сила у ума? (почему либерализм — не демократия)

Суть важнее, чем название

Любое явление, призывающее к свободе, демократии, равенству, может перерасти в свою противоположность. Не раз в истории бывало, что сами понятия не менялись, а менялась, изменяясь со временем, их внутренняя основа. Тогда и слова, призывавшие прежде к освобождению, становились призывами к рабству. Попробуй разберись, когда, например, христианство играло прогрессивную роль, и когда оно ее утратило. Обычно упоминают в этом смысле первых христиан, но затворничество и аскетизм их коммун есть такая же неотъемлемая часть их существования, как и их протосоциалистическая община и направленная против рабства идеология. И недостатки эти, закрытость человека от внешнего мира и погруженность в себя, сначала казавшиеся и бывшие одной из составных частей христианства, со временем, и с изменением соотношения классовых сил, стали фундаментом для всеподвавляющей реакционной основы средневековой религиозной идеологии. Однако и со средневековой церковью не все так просто – именно из усиления этих самых реакционных ее черт родилась реформация и новый взгляд человека на мир. Но и этот новый взгляд капиталистической эпохи всегда норовил тянуть общество назад, именно в силу такого своего происхождения…

Продолжать примеры можно сколь угодно  долго. Мы хотим сказать, что содержание и внутреннее наполнение идей, символов, терминов, меняются с течением времени и это их изменение зависит от внешних условий, в первую очередь от соотношения сил в классовой борьбе.

Любая идея, особенно политическая представляет собой сложнейшее явление, состоящее из сотен оттенков, разнонаправленных векторов и результатов их столкновения между собой.

Либеральный «марксизм» и его идеал

Если попросить нынешних читателей и почитателей Маркса, что же такое марксизм, указать на его основу, указать на нее по-честному, действительно, то вам скорее всего укажут на некое абстрактное «добро», о котором и сам марксист имеет представление довольно смутное, и от которого откажется в первый попавшийся момент, сочтя добром, справедливостью и истиной что-нибудь очень похожее, но совсем другое. Спор о том, имеет ли место в обществе деление на классы, и существует ли рабочий класс – это на самом деле спор о том, существует ли марксизм (возможен ли марксизм, говоря языком современных философов). Такая постановка вопроса постыдна для того, кто себя марксистом называет. Если человек вопрошает, возможен ли вообще марксизм, то он ни в коей мере марксистом не является. Он обычный мечтающий (если бы) утопический социалист.

А уж если он обращается за идеалом, то обращается он в прошлое, как это делали до него все утопические социалисты. Как на заре капитализма обращались к основам феодализма, к религии, пытаясь в ней, в ее истинной форме найти очертания будущего общества (уже тогда практически настоящего), так и на заре эпохи социализма, глядя на вздохи умирающего капитализма, мнимые марксисты-утописты обращаются к идеалу общества капиталистического – потому, что другого не знают. Этот идеал – Царство Разума и общество, основанное на справедливом, разумном вознаграждении за труд.

Но идеал этот никогда не был реализован – Разум всегда находился на службе у капитала,

Разум никогда ничем не управляет и не управлял сам по себе.
 Современные диалектики-марксисты слово диалектика используют не для того, чтобы от индивидуального и единичного миросозерцания подняться до возможно полной картины мира, а наоборот, чтобы сузить все разнообразие явлений мира до своего личного опыта, до того, что у данного марксиста перед глазами, о чем он думает.   Выражаясь математическим языком – вместо того, чтобы взять интеграл от себя и своих познаний, они берут от них производную, получают одну бесконечно малую точку, которая есть их квинтессенция, и с которой они прочно связаны. И это выдают нам за картину мира, за ее суть. Они выдают за диалектику ее полную противоположность.

Что скрывается за разговорами про Гегеля, логику и философию

Почитаемый сегодня многими молодыми марксистами Выготский это понимал, и писал, что вульгарно-материалистическая психология, взятая сама по себе, превращается в чистую рефлексологию и физиологию Павлова (на которую творческие марксисты ругались, из-за вульгарности), а изучение исключительно мышления превращает психологию в чистую математику (заметьте, именно в математику, а не в «богатство души», каковым зазывают к себе эзотерика, религия и прочие вращающиеся в сфере нечистого разума дисциплины).  Выготский решал эту проблему с помощью диалектики, как он ее понимал, а понимал он ее как коллективность. «Сначала я говорю, потом мне отвечают – и только потом я говорю для себя». Так он описывал возникновение мышления – как процесс коллективный. Таким образом отдельный субъект и его мышление сразу экстраполируются до масштабов всего общества и всей культуры. Спору нет – мышление процесс коллективный и рождается в диалоге. Но куда же деть физиологию Павлова и его вульгарные рефлексы – а то ведь идеализм какой-то получается?

Тут в дело вступает Гегель и его интерпретатор Лукач, которые расскажут, что материальность уже содержится в человеческой культуре, материальные явления уже опредмечены в ней с помощью символов и знаков, о которых так много пишет Выготский.

Получается своеобразная матрешка, куда запрятан идеализм и солипсизм.

Учение о гипермозге как отрицание материализма
 
Конечно же, вульгарный и потешный старичок Ленин был дурак, когда критиковал философию Беркли. Ленин в своей книжке писал, что Беркли не верит в существование стола, если его нет перед глазами, а стран, о которых он только лишь слышал возможно и вообще не существует. Как можно было писать такую вульгарную банальщину, спорить с такой глупостью и древностью? Наше общество ушло далеко вперед, мы вполне верим в существование других столов и разных стран, смешной ты Ленин. То ли дело сам Богданов и его поэтический слог, вот кто настоящий философ! (Примерно так, под копирку декламируют у нас на кафедрах философии, точь-в-точь, как раньше рассказывали про марксизм-ленинизм) Только вот открывая Богданова, читаешь, что понятие экватора у моряков сформировалось благодаря тому, что моряки воспринимали его прохождение как встречу с Посейдоном – им нужен был знак, символ, поэтому без Посейдона никак (вспомните символы и знаки у Выготского). Что может быть современнее Посейдона? И конечно, Беркли устарел именно в то время, когда войны в отдельных странах мы можем не замечать, да и вовсе не знать о существовании таких стран. И даже – целых континентов. Когда все только говорят, что о своих правах и о своем видении мира, возможности выбирать себе пол, гендер и вообще все, что душе угодно. И делают все это так, будто остального общества и других людей не существует вовсе. А шесть миллиардов людей это, простите, судари, совсем уже не стол и не стул, а что-то гораздо посерьезнее. Безнадежно устарели Беркли и наивный старичок Ленин!

Диалектика же у такого рода марксистов используется как синоним отражения в мышлении человеческого труда – высшего вида физической деятельности. (Поэтому они и не признают диалектику в природе – физиология и природа вульгарны). Все у них стремится к уменьшению и дифференцированию. Понятно, что коммунизм они достраивают и до самой высшей сферы деятельности – мышления, а затем до наивысшей – науке об, управлении мышлением, отсекая все остальные сферы бытия как пройденные. Получается, что высшая ступень познания это демиург вроде говорящей в аквариуме головы профессора Доуэля, которая хорошо показана в советской экранизации романа Беляева. А на наивысшей стадии деятельности исчезает и эта материальность – собственно голова и нейронно-аксонные связи.

Отсюда прекрасно видно, что эти господа-марксисты вроде бы развивают марксизм и пытаются изучать и предсказать развитие человека и общества (оно, у них правда, за скобками и «опредмечено», как и природа в голове демиурга-марксиста) согласно этому учению. Но на деле они доводят до конца буржуазное учение о царстве Разума, последовательно возводя его на все на новые и новые стадии и в итоге в финале превращая человека в ничто, в ноль, в материальную точку.  И пусть они хоть тысячу раз назовут это марксизмом, но они изображают здесь гибель буржуазного общества и класса буржуазии вместе со своим идеалом Разума. Класс буржуазии свою смерть изображает как высшую стадию развития человечества. Для них всякое развитие непременно ведет к смерти. Отсюда и торжество пессимизма и философии вселенской тоски в буржуазной культуре.
Попытка буржуазных марксистов освободить и отделить свой фетиш — Разум от капитала, и позволить Разуму управлять неизбежно заканчивается падением и гибелью этого гипермозга, поскольку он на капитале основан, и это именно и есть мозг капиталиста. Вы не сможете убить капиталиста и капитализм, при этом оставив от него только мыслящие функции мозга – это вам не Доуэль – душа и разум капиталиста тоже воспарят к небу.

Это хорошо выразил Томас Манн, который гибель капитализма (в случае тогдашней Германии – бюргерства) видел и был ей обеспокоен (в отличии от многих других товарищей по литературному цеху, которые либо погружались в тоску, декаданс, либо просто не задумывались о причинах происходящего. Изображая в романе «Будденброки» разложение бюргерства на примере одной торговой семьи он показывает, что творческие люди — музыканты, актеры, врачи — абсолютно беспомощны без воли капиталистов, без их силы. Поколение за поколением, таких людей в семье становится все больше, они испытывают все больше и больше финансовых и личных проблем, с которыми совершенно не умеют справляться. Дела у торговой фирмы идут все хуже и хуже, она постепенно приходит в упадок и закрывается. Последний представитель рода по мужской линии, Иоганн Будденброк — это музыкант, человек, полностью погруженный в искусство, и полностью лишенный капиталистической воли. Его Манн изображает абсолютно чуждым жизни, и неготовым к ней. Иоганн умирает от тифа совсем мальчишкой.

Кому выгодны разговоры про интеллигенцию как отдельный класс?

Манн верно показал, что интеллигенты, работники умственного труда, сами по себе отдельного класса не представляют, они вынуждены черпать силу (волю) у тех классов, которые они обслуживают. Но не только волю, участвуя в жизни этих классов, они заимствуют и их культуру, этой культурой они и живут, и ее гибель воспринимают, как свою. «Разум» героев романа, который вступает в трагический разлад с волей — это разум, порожденный волей капиталистов. Другое дело, что Манн слишком консервативен, он не видит на исторической арене других классов, кроме капиталистов-бюргеров, к рабочим относится снисходительно, а над революцией 1848 года откровенно посмеивается.

Современному либерализму, напротив, выгодно, чтобы люди, занятые умственным трудом, строили иллюзии о том, что именно они представляют собой руководящий класс, либо свое положение «между» классами распространяли на всех без исключения людей и называли это бесклассовым обществом будущего. На таких противоречиях (между силой разумом, умственным трудом и физическим) капиталистам очень легко играть.

«Вы слабы, вы с вашим изнеженным разумом вы признаете суровую действительность, где надо защищаться и уметь постоять за себя» – говорят правые – и призывают к убийствам и грабежу. «Долой насилие», – отвечают левые, и в целях борьбы с насилием отгораживаются от действительности, от бедных и криминальных районов, от стран третьего мира – ведь насилие исходит, конечно же, оттуда. А со своими доморощенными правыми ведут благодушные беседы о том, какие высказывания стоит допускать, а какие-нет. Они с помощью разума и культуры создают красивую витрину, которая скрывает убийства и грабежи. Капитализм и капиталистическая культура есть единое целое, и эклектично выделить из этой культуры элементы хорошие и отсеять плохие (чем сейчас занимаются большинство «левых») совершенно невозможно и бессмысленно.