Между мафией и профсоюзами. (Про «Ирландца» Мартина Скорсезе)

Мафия как изнанка буржуазной демократии

Каждый бандит это своего рода буржуазный демократ. Точнее, бандитизм — это уродливая изнанка современной формы демократии, а вместе с тем — и глубинная ее основа. Скрытая за ширмой основа буржуазной демократии, о которой не принято говорить. Любой демократический институт двойственен: он имеет внешнюю, позитивистскую сторону, где все точно и честно посчитано, учтены все голоса и мнения, но нет души и воли, а есть ощущение подвоха, и другую, скрытую, романтически-бандитскую, где есть место для разгула страстей. Так, мафиозные кланы дублируют функции буржуазного государства, бандиты и воры — успешных self-made личностей, которые всего добиваются сами.

Политический активист и бандит тоже оказываются очень похожи друг на друга, но только если смотреть на них в одном измерении — как на фанатиков радикального индивидуализма. Бандит это такой же демократический активист, но наизнанку, он тоже не лишен социального начала. И тоже может оказывать кое-какие услуги людям. Каждый бандит прекрасно помнит, откуда ему пришлось выбираться. Помнит об этом и Ирландец. И поэтому борется за свою индивидуальность, личность, против окружающих пассивных «маленьких людей», которые привыкли терпеть и подчиняться. То есть — против таких же, как он. Он среди них вырос, и помнит, что он — такой же. За это он ненавидит и их и себя. Все что ему нужно — это получить возможность для мести всем этим мелочным и жалким людям, которые отравляли его жизнь. Почувствовать себя выше, чем они стать вершителем их судеб — вот что нужно бандиту. Есть здесь и своеобразно чувство социальной справедливости, но направлено оно исключительно против себе подобных. Когда Ирландец с удовольствием метелит, тех кто задел его дочь — это в том числе извращенно понятая борьба за свои права, борьба против тех, кто нарушил неприкосновенные границы его «я».

Как ненависть и насилие заражают демократию буржуазной гнилью

В общем-то, демократов нам такими и рисуют, только честными и без оружия. Нам забывают сказать, что буржуазная демократия — это прежде всего ненависть и индивидуализм. Не будь она такой — она сразу же бы потеряла ореол привлекательности, ее заклеймили бы как власть быдла, черни и кухарок. Кто не хочет ненавидеть ближнего своего — тот и не демократ совсем. Поэтому очень часто на деле то, что выглядит «революционным буржуазным авангардом», на деле оказывается всего лишь шайкой бандитов и убийц. Буржуазная демократия не решает никаких социальных проблем, она не занимается общественными вопросами. Она предоставляет человеку только один выход — дает возможность одиночке, личности, возвысится над своими собратьями-неудачниками и мстить им (а вместе с тем, и своему классу) за нанесенные ранее обиды.

Нам внушают, что никакой идеологии в демократическом обществе нет и не должно быть. Некоторые горе-марксисты прочитали у Маркса что-то про ложное сознание, и борются с насаждением тоталитаристами всякой, любой идеологии, мол, зло это. Но с этим и Ирландец согласится, что вера в любую идею есть болтовня, глупость, а людьми движут исключительно материальные интересы. А между тем, вот она — идеология буржуазно-демократического общества, причем идеология, основанная на тупой и наивной вере, на вере в месть и собственную непогрешимость.

Выбор Хоффы — между профсоюзами и мафией 

Про Джона Хоффу снято несколько фильмов, и в них он показан человеком двойственным — с одной стороны, беспринципным и идущим на поводу у мафии, с другой — упрямым профсоюзным деятелем, раз за разом выбивающим для рабочих прибавку к зарплате. Скорсезе как бы сталкивает эти две ипостаси Хоффы, он должен выбрать: либо он с мафией, либо со своим профсоюзом. Он поначалу он пытается, выйдя из тюрьмы, решить свои проблемы, как делал это раньше. Но система, (в том числе и мафиозная) уже не та, и она не может принять такую яркую личность, как Хоффа. Революционные шестидесятые проходят, в недрах мафии зарождается своя бюрократия и номенклатура, которая не терпит слишком беспокойных людей. Все начинается с мелочи, с простой ссоры, но раз за разом система вынуждает Хоффу срываться, проявлять свою профсоюзную неуступчивость, и делать новый шаг на пути к гибели. И чем дальше, тем больший фатализм виден в его поступках. Он понимает, что даже рискуя своей жизнью, даже если он будет убит, он не даст разрушить свою личность и мир, который для себя создал. Хоффа умирает, но сохраняет себя.

Выбор Ирландца — между личной свободой и подчинением 

Ирландец же наоборот, с каждым шагом все больше сдает свои позиции. Причем, делает это от так же лихо, с такой скоростью, с какой взбирался на высоту «вершителя судеб», когда начинал «красить дома», с такой же легкость, как расстреливал своих жертв. Не в силах оказался Ирландец вынести эту ношу, и теперь она всей тяжесть придавливает его.

Индивидуалист-разбойник склонен все гипертрофировать, преувеличивать. Он даже небольшую нанесенную ему обиду будет раздувать до невероятных размеров и каждый раз приговаривать своего обидчика чуть ли не к смертной казни. Достаточно вспомнить, как Ирландец реагирует на любое слово или действие в отношении своей семьи. И чем дальше, тем больше раздувается этот мыльный пузырь собственной важности, непогрешимости и важности. Он принял однажды нанесенную обиду настолько близко к сердцу, что теперь уже ничто не способно залечить причиненную ей рану. Рана не заживает, она ноет и требует все новой и новой крови поверженных и униженных людей — чтобы не помнить о своем унижении. Как только разбойник прекращает причинять боль другим людям — он вспоминает о своей. Месть это смысл его существования. Без мести, без постоянного чувства ее удовлетворения жизнь бандита теряет смысл. Он может потерять все, лишиться последних человеческих качеств, но никогда не позволит себе вновь утереться и вновь испытать унижение, мщению за которое он посвятил свою жизнь. Потерять можно все, главное сохранить при этом чувство собственного достоинства — вот что руководит его безумными поступками.

Разложение американского индивидуализма как причина падения Ирландца

Индивидуалист борется не за какой-то класс, не за других, а за себя и против таких же, как он, и только потом, вопреки своему личному эгоизму, помимо своей воли, помогает решать проблемы других людей, поскольку они пересекаются с его личными интересами. В этом и состоит настоящее значение пресловутого «вопреки»: индивидуалисты противостоят друг другу, ненавидят ближнего своего — но при этом все-таки взаимодействуют, и неким «чудесным образом» участвуют в жизни других людей, и даже помогают им. И это действительно «вопреки», потому, что в сознании капиталиста-индивидуалиста общественной жизни не существует, и быть не может. Индивидуалист живет в идеальном мире, где других людей просто нет, и самая страшная, смертельная для него ситуация — этот мир разрушить, и показать, что помимо скорлупы, которой он себя окружил, есть и другие люди, большому количеству которых индивидуалист причинял боль, и потом обратно в нее прятался. Особенно не хочется вылезать из скорлупы бандиту и преступнику, так как жертвы всех его преступлений сразу же обрушатся на него. И поэтому с каждым разом надо еще сильнее раздувать в себе чувство обиды на несправедливость — и неважно, кто и в чем на самом деле был неправ, индивидуалист прав всегда и всегда мстит, мстит за когда-то поруганное чувство собственного достоинства. И тут — ему вдруг приходится падать с такой огромной высоты.

То, что делает Ирландец во второй части фильма — это казнь и самоистязание. Раз разом он пытается уговорить Хоффу выйти из игры, и с каждым разом он все больше разговаривает с ним не как друг, а как представитель крупной мафиозной корпорации, которой до личности и дружбы нет никакого дела. С каждым разом Ирландец наблюдает, как его личность, индивидуальность, все то, ради чего он столько грабил, воровал и убивал, стирается, и на ее месте появляется простой исполнитель-технократ. Он больше не может не мстить, не возмущаться. Вся эта борьба привела его к еще большему порабощению, чем в начале. Он теперь жалок гораздо больше, чем те люди, из круга которых ему пришлось вырываться. Да и чувства собственного достоинства у них, оказывается, больше — ведь не каждому из них приходилось убивать друзей.

Рабочая демократия как выход из тоталитаризма и безысходности

Совсем по-другому ведет себя Хоффа. Свой индивидуализм он решил пронести до конца, повести себя, как бесшабашный гангстер, который никому не подчиняется. Но ведь не на верную смерть, не под пули он идет. Оба они, и Ирландец, и Хоффа, понимают, что возможностей для маневра у них нет, что опереться на другую преступную группировку, как они делали в начале своей «карьеры», не получится, играть на противоречиях мафии больше нельзя — она объединилась, и слушать никого не будет. Из этого Ирландец делает вывод, что установилась тотальная, тоталитарная власть, от которой никуда не деться. Она подчиняет себе все, в том числе личность человека и его поступки. Хоффа же пытается найти выход, и находит его в обращении к рабочим, таким же неуступчивым ребятам, как он сам. Именно это позволяет ему держаться, сохранять уверенность и даже хамит мафиозным боссам. В отличие от Ирландца, он чувствует за собой силу. Хоффа погибает, но не в безнадежной борьбе, и не уничтожает себя собственными руками.

И пусть рабочие тогда еще не были готовы стать самостоятельной силой, но ясно, что только при помощи людей труда можно сохранить и личность, и демократию. Демократия же буржуазная выродилась, она стирает индивидуальность, превращает человека в технократического робота, создает общество бездушных тоталитарных винтиков.